Краеведение события

Анастасия Самойлова «Низовая память: парадоксы восприятия Купчино» и Елизавета Валькова «Низовая память: детство в Купчино»

В рамках семинара «Купчинский синдром: городская антропология и устная история спальных районов», прошедшего в Центральной библиотеке им А. П. Чехова 27 марта 2021 года магистрантки ЕУСПб Анастасия Самойлова и Елизавета Валькова представили результаты своих курсовых исследований, выполненных на материалах устных интервью с жителями района. Анастасия Самойлова стремилась дать голос простому горожанину в определении того, что означает топоним «Купчино». Она пришла к выводу, что для опрошенных ею жителей в Купчино краеведение видится не слишком актуальным — это связывается с «невеликой» историей, характерной для этой местности — ведь здесь существовала только деревня, а город «пришёл» с жилищным строительством 1970-х гг.

В свою очередь Елизавета Валькова проанализировала связь с районом в рассказах о детстве в Купчино. Из ее доклада вы узнаете, существует ли феномен «детства в Купчино» и как отличается опыт купчинского детства в 1970-е и в 2000-е.



Анастасия Самойлова «Низовая память: парадоксы восприятия Купчино»

Всем известна история о Купчино как о криминальном районе, где превалирует определённого рода социальный «контингент» — в народе «гопники». Однако этот миф, как представляется, не отражает мировосприятия горожан, жителей этого района. Разумеется, речь не идёт обо всем населении Купчино. В своем исследовании мы ограничились несколькими информантами.

Представляется, что о Купчино сосуществуют несколько разных нарративов. С одной стороны, активисты, живущие в этой местности, конструируют образ Купчино как исторической области города и чего-то с уникальным духом. («облагораживая» район историей). Об отдельном «мире» Купчино впервые с положительной стороны заговорили в начале 2010-х гг. Это было связано с деятельностью Т. Мещерякова, которого СМИ называли «самым креативным чиновником». Так, во время его нахождения в должности главы района эта часть города значительно преобразилась. Однако, кроме велодорожек, более прозрачного управления, создания арт-пространства «Факел» и т. д., Т. Мещерякова критиковали за «несерьёзные» инициативы по внедрению «локального патриотизма». В частности, именно во время руководства этого чиновника были созданы «Кодекс купчинца», духи «Воздух Купчино», проводился конкурс проектов памятника первому жителю местности. И именно в этот период в Купчино зародился городской активизм особого рода, связанный с уникальностью этой местности и её «пропагандой». В это время публичный образ Купчино стал «балансировать» между стереотипами о районе и его нетипичностью, актуализируемой местными активистами.

Помимо того, существует общий информационный фон, в котором район пользуется славой неустроенного, опасного, «гопнического», а криминальная статистика здесь выше, чем где-либо ещё в Санкт-Петербурге. Иначе говоря, появляются несколько разных образов Купчино. Первый — «присваивается» району в публичной деятельности, связанной с «положительным» Купчино, второй (негативный) — актуализируется в СМИ.
В итоге голос простого горожанина, местного жителя остаётся неуслышанным. Конструируя новый образ района, купчинские активисты не обращаются к «низовой» памяти самих жителей, а СМИ не берут у них интервью. Тогда как о «патриотах» района говорят гораздо чаще как о городском феномене. Эта условно третья история и она интересна для нас сегодня.

Итак, о чём говорят горожане? Сам топоним «Купчино» не определялся информантами однозначно. В речи одной из моих информанток, Светланы — это название не фигурировало, а использовалась точная в территориальном плане единица «Фрунзенский район». Другие информнты, — студенты апеллировали к проживанию именно в Купчино (а не Купчине!), но никто не мог рассказать о границах района и описывал его методом исключения/ через исключение из других мест карты города. Однако дихотомию город / район, нередко им обозначаемую, нельзя найти у респондентов, не рассуждающих вербально в этих категориях.

Для них Купчино — это часть города, не имеющая особенностей в сравнении с другими частями Санкт-Петербурга. При этом парадоксально, но в интервью возникала категория обособленности этой местности: район, который обладает населением, как небольшой российский город. Примерно <…> это как отдельный город, <…> что-то, что создаёт ощущение обособленного места. То есть когда я приезжаю в центр, <…> я не проделываю путь постепенно. Отмечается роль транспорта в жизни горожан и восприятие его как проводника между разными «мирами» внутри большого города.

Молодые информанты акцентировали внимание на тяжёлой атмосфере жизни района. Так, Анна определила жизнь здесь через концепт «стокгольмского синдрома», а также размышляла о том, что проживание в этом районе Санкт-Петербурга требует приобретённого стоицизма. Они также размышляли и о природе мрачности местности… молодые люди чаще обращали внимание на среду, в которой они живут, отмечая мрачность цветов и построек, а также в целом более рефлексировали над местом «обитания».

Важно, что один из респондентов использовал дискурс гетто, чтобы показать позитивный образ Купчино, хотя в остальных «пассажах» в интервью оптимизм, касавшийся района, был для него несвойственен.

Этот дискурс использовался и магистранткой, которая проводила сравнение между Купчино и Парнасом, хотя даже к упоминанию второй локации в интервью её не подталкивали. Парнас — своеобразный маркер для сравнения: этот район — словно один большой капсульный отель, где, кроме сна, люди не проводят время и не чувствуют его своим домом. Наоборот, в Купчино есть ощущение дома. Респондентка следующим образом объяснила апелляцию к Парнасу: это новый «спальник» или новое Купчино в XXI в., районы расположены равноудалённо от центра и представляют собой северную и южную окраины Санкт-Петербурга. Скорее всего, Анна, как и многие петербуржцы, знакома с негативным образом Парнаса, а потому этот район стал для неё антипримером пригодного для жизни места. Можно предположить, что дискурс геттоизации Парнаса действительно актуален для горожан, а потому перформативная функция этого дискурса сыграла свою роль и в этих словах информанта. Для старшего поколения проблема мрачности словно не возникала.

Антипримеры для жизни — Невский район м. Волковская, Парнас, Комендантский. Примечательно, что апелляция к Невскому району развивалась только на основании криминальной статистики, где он занимает первое место, а также на основании рассказов знакомых.

Готовясь к интервью, наш информант даже посмотрел статистику криминальности районов города — тем самым ожидая, что интервьюер будет следовать или акцентировать внимание на стереотипе. Согласно данным, сегодня район не находится в числе первых в списке самых криминальных мест Петербурга. Порой даже в Интернет-СМИ журналисты стали отходить от негативного образа Купчино: «Интересно, что Фрунзенский район, в состав которого входит микрорайон Купчино, оказался на седьмом месте в рейтинге безопасности, опровергая городские легенды и шутки».

Говорили и об отсутствии особой идентичности — так, никто не отождествлял крупный район с «малой Родиной».

Наши информанты были мало знакомы с историями об этой местности и деятельностью купчинского краеведа по датированию деревни Купсила. Денис Шаляпин создал словосочетание «Купчинский миф», чтобы обозначить неверную, но популярную датировку возникновения поселения — 1676 год, которую он смог скорректировать благодаря шведским картам того периода. Так, одним из результатов его исследовательской деятельности стала идея о более древнем возрасте поселения Купчино, чем всего Санкт-Петербурга, «по меньшей мере лет на девяносто», хотя, как мы полагали, студент-историк и учитель истории должны были нам об этом поведать. Правомерно возникает вопрос: заинтересованы ли петербуржцы в «малой» истории города, рассыпанной по его районам? Размышляя шире — для какой местности актуально краеведение в современной России? Однако пока сложно ответить однозначно на эти вопросы.

На этапе интервью с жителями района создалось впечатление, что в петербургском контексте краеведение видится им не слишком актуальным, — трудно искать здесь, в Купчино, что-то историческое. Это связывали с «невеликой» историей, характерной для этой местности — ведь здесь существовала только деревня, а город «пришёл» с жилищным строительством 1970-х гг. Парадоксально, но опрошенные говорили и о полном отсутствии поселения на этом месте — здесь были одни болота до 1970-х гг.
Отвечая на вопросы о районе, его жители апеллировали только к собственному мнению, не разделяя точек зрения какой-то группы и не апеллировали к краеведению как к экспертному знанию в этой сфере.

Другими словами, исторический нарратив о Купчино, созданный его единственным исследователем, пока не воспринимается жителями района как значимый. Во-первых, попытка «удревнения» истории через поиск первого упоминания о поселении Купсила не воспринимается горожанами серьёзно.

Во-вторых, история деревни не представляется респондентам подлинно важной для того, чтобы об этом говорить — ведь трудно сравнивать каменное петербургское строительство XVIII в. и деревянные избы того же периода, вероятно, принадлежавшие ямщикам. В-третьих, горожанам неясна мотивировка идентификации себя с маленьким районом при жизни в крупном городе Санкт-Петербурге. Кроме всего прочего, молодым жителям Купчино трудно не обращать внимания на архитектуру и общую мрачную атмосферу района, где нет культуры, кроме военных памятников и монументов советского прошлого, что не воспринимается как историческое.

Деятельность по созданию положительного образа Купчино активистами остаётся невостребованной горожанами. Несмотря на это, они тоже создают свой «защитный» нарратив, цели которого близки работе городских активистов, муниципальных депутатов, краеведов. Горожане опровергают главный миф о районе как о неустроенном «спальнике», где живут одни «гопники». Этот миф/стереотип, несмотря на оговорки, продолжает существовать в СМИ, воздействуя на жителей как из самого Купчино, так и из других районов Санкт-Петербурга. В данном случае тоже можно говорить о перформативной роли нарратива о «типичном Купчино», который конструирует особую реальность, имеющую с действительным положением вещей мало общего.

Горожане, по отдельности создавая «защитный» нарратив, апеллируют к официальной криминальной статистике, а также сравнивают Купчино с другими районами. Однако иные способы разрушения негативного образа местности являются для них неактуальными. Использование исторического в качестве «козыря» для неформального «оправдания» Купчино не воспринимается его жителями всерьёз.

Вероятно, масштабная работа по деконструкции стереотипа о Купчино, поиску предпосылок его возникновения и более детальное изучение акторов, использующих этот нарратив, могла бы стать полезной как для горожан, так и для исследователей города.


Елизавета Валькова «Низовая память: детство в Купчино»

В своем исследовании я ставила перед собой цель изучить купчинское детство, ответить на следующие вопросы — существует ли феномен «детства в Купчино», есть ли в рассказах о детстве связь с районом? Отличается ли опыт купчинского детства в 1970-е и в 2000-е?

Кроме тех интервью, о которых говорила Анастасия, я использовала рассказ 54-летнего Михаила о детстве в Купчино, опубликованный на сайте kupsilla.ru (родился в 1966 году, через год после того, как его родители переехали в этот район). Все информанты — коренные жители Купчино и если и переезжали, то в пределах своего же района. Кроме того, большинство из них живет в тех же квартирах, которые в свое время «получили» их родственники.

Михаил родился в 1966 году, когда его родители уже год как переехали в новый дом, окна которого выходили на большой пустырь. Свалки, садоводства, заброшенные дома, пустыри, поля и маленькие речки — все было исследовано в купчинском детстве Михаила. Автор детально описывает даже мусор на свалках, на которых он с мальчишками гулял. Одна из особенностей района в этих рассказах — возможность устраивать дальние прогулки, находить неизвестные еще места. Детство Михаила — это рассказы о приключениях, в которые погружались купчинские мальчишки в 70-х годах, и условия района в то время позволяли им это сделать: «На этом пустыре росла высокая трава, мальчишки жгли костры, тогда это было популярно среди мальчишек — жечь костры. Играли в мяч. Там лежали не очень большие отдельные кучи строительного мусора, и когда мы гуляли с мамой и ещё с одним мальчиком с нашего подъезда, это было место наших прогулок, наших развлечений» — пишет Михаил. В его рассказе Купчино того времени представляет собой смесь города и деревни. Сразу за многоэтажками начинается поле, куда ходили собирать цветы, садоводства, утопающие в зелени, леса, карьеры, озера, оставшиеся после войны окопы, воронки и блиндажи. Улицы переходили в грунтовые дороги, многоэтажки в деревянный «частный сектор». Все эти места были маршрутами для прогулок и игр мальчишек, это и было необходимой им «инфраструктурой» и особенностью района, которая ярко отразилась в воспоминаниях о детстве.

В 1965 году родилась Светлана, переехавшая в Купчино с семьей в 1974. В своем рассказе Светлана подчеркивает, что была типичной советской правильной школьницей, которая большую часть времени проводила дома за уроками, мало гуляла по району. Ее рассказы связаны с активностью в школе, учебой, но очень мало с какими-то местами и «освоением» района: «я, честно сказать, совсем не гуляла по району. Чаще всего время проводила дома, потому что я считала, что если я не сделаю уроки, то я не могу пойти в школу» — говорит Светлана. В школу, на кружки, на прогулки она ездила в другие районы города. Однако такое отсутствие инфраструктуры рассказчицу вовсе не смущало. Она отметила, что еще в начальной школе, на учебу приходилось ездить в переполненном трамвае, из которого она однажды выпала, а вдоль дома сложно было пройти без резиновых сапог, но в этих рассказах нет сожаления или негатива.
Два других мои информанта — люди, чье детство пришлось на середину 2000-х гг. Их детские воспоминания гораздо меньше связаны «с улицей», чем у представителей советского поколения. Как и в детстве Михаила за 40 лет до этого, купчинские мальчишки в двухтысячных много гуляли по району. «Мы покупали чипсы, выбирали направление и шли в нем до конца» — рассказывает студент Артем. Их интересовали заброшенные дома, они также исследовали еще необлагороженный парк Интернационалистов, при этом досуг современной молодежи не связан в основном с улицей, так как в это время в Купчино было уже достаточно мест, где можно было провести время («на самом деле нас тянуло в основном по торговым центрам» заключает Артем).

Пустыри для этих ребят уже не имеют большого значения, так как их было значительно меньше, однако неосвоенные, необлогороженные пространства также привлекали внимание. Так, например, благодаря своему «дикому» виду парк Интернационалистов создавал образ «сказочного страшного леса», про который ходит множество страшных историй. («Да из этих озер трупы вылавливали…»). Такие истории частично обозначены нашими информантами, частично обнаружены в обсуждении в группах Купчина в соцсетях.
Анне приятно вспоминать о своем детстве, но ее рассказ мало связан с районом, скорее с местами, которые просто географически в этом районе находились. «Дом творчества юных», в котором она проводила все свободное время, предстает нетипичным для Купчина оазисом культуры, при этом Анна мало рассказывает о школе, в которой училась дальше, а если и рассказывает, то сравнивая ее с предыдущим опытом («там мы уже не танцевали, не играли в театре» — говори она). Как и у примерной советской ученицы Светланы, у Анны также нет множества воспоминаний, связанных с улицей и прогулками по району без взрослых.
Артем, рассуждая о своих занятиях в детстве, говорит: «Мы нарезали круги по району. У нас даже не было денег поехать в центр». Михаил же в своих воспоминаниях вообще не упоминает про необходимость ехать в центр. Так как парков в районе не было, все информанты вспоминали, что на прогулки с родителями специально ездили в Пушкин или Павловск. И вообще близость к этим местам выделяется жителями Купчина как положительное отличие их района от других

Для наших молодых информантов Купчино — это город в городе, так как в настоящее время здесь есть все для жизни — кофейни, большие ТЦ, кинотеатры, парк. Здесь можно жить, совершенно не выезжая в центр и другие районы: «Можешь не уезжать из Купчино — и ничего не потеряешь» говорит Анна. С другой стороны, информанты дополняют это своим ощущением, что по возвращении из центра Петербурга ты чувствуешь себя будто в другом городе: «Ты как бы в Питере, но как бы и нет».

Также представляется, чтона рассказы наших информантов повлиял их профессиональный опыт. Артем, как будущий дизайнер, часто упоминал урбанизм, красоту и функциональность домов, которой в Купчино нет, необходимый комфорт пространства. Светлана, апеллировала категориями, связанным со школой, сравнивала нынешнее поколение со своим, о необходимости музея в Купчино она рассуждает, оценивая его воспитательные возможности, а Анна, рассуждая об истории Купчино, говорит, что рассказывать о ней важно ради создания идентичности.

В настоящее время и в СМИ, и в публичных дискуссиях новые жилые районы, которые стали массово возникать на окраинах города с середины 2000-х, критикуют за множество проблем, связанных с социальной и транспортной инфраструктурой, высотностью зданий и качеством общественных пространств. В 1970-е годы семьи радостно меняли коммунальный быт в центре города на новую квартиру «на окраине», которая иногда была с подселением. Это было улучшением жилищных условий, быта и становилось для многих молодых семей началом новой жизни. Полное отсутствие инфраструктуры этих людей вовсе не смущало. Наша информантка Светлана рассказывала, что вынужденный переезд пару лет назад дался ей очень тяжело: «Вы знаете, я плакала. Просто рыдала целую неделю. Я здесь как рыба в воде. Это мой район» говорит она.

А вот молодые ребята, которые родились, когда в районе уже появились и школы, и больницы, и детские площадки, скорее, снисходительно относятся к своему району, не видя в нем красоты, воспринимая лишь как место, где географически располагается их дом, который они не выбирали. Влияние интернета на восприятие района можно оценить двояко. С одной стороны, популярность различных урбанистических блогов заставляет молодежь задумываться над тем, что их окружает и то, что они видят, зачастую их не очень их радует. Однако все те же соцсети и блоги помогают и увидеть в своем районе что-то прекрасное, установить эмоциональную связь с местом, в котором ты живешь (например, Анна упоминает группу «Романтика городских кварталов», в которой состоит более 250 тысяч человек. Об этой группе она говорит: «Выглядит это очень интересно. Как будто даже приехать хочется сюда»).

Во взятых нами интервью можно найти подтверждение выводов, сделанных в магистерской диссертации Лоис Калб, по мнению которой, именно пустыри позволили людям освоить это пространство, сделать район своим. Это происходило в 1970-е, когда дворовые территории еще были пустыми, свалки и карьеры становились любимым местом игр ребят, своеобразными детскими площадками, без которых детство — не детство.

Можно сказать, что сейчас, когда пустырей и неблагоустроенных территорий в районе осталось не так уж и много, это присвоение через освоение уже «не работает». Новые жители района, в отличие от старшего поколения, не ощущают его своим, не чувствуют с ним связи, они были бы не против переехать в другой район, если представится такая возможность. Краеведческие инициативы тоже можно назвать освоением, которое определенно работает на формирование купчинской идентичности. Однако насколько широко это работает и влияет на купчинское население, а особенно на его молодую часть, остается вопросом, ведь никто из наших информантов, как уже отмечала Анастасия, почти ничего ни о них, ни о истории этих мест не знает.

Воспоминания о детстве вполне ожидаемо имеют положительную окраску, причем, чем старше человек, тем приятнее ему вспоминать детство и тем меньше недостатков в том периоде своей жизни он видит. Однако рассказы наших информантов о своем детстве были не самыми длинными и яркими. Мы поставили нашим рассказчикам две рамки — района и жизненного периода, и внутри этих рамок не оказалось каких-то ярких воспоминаний. Исходя из этого, можно предположить, что у детства нет пространственных или географических рамок.